Последнее правило - Страница 49


К оглавлению

49

Даже издали я могу различить звезду и «деления на компасе».

— Мистер Макгуайр, — заявляю я, — мы вынуждены изъять вашу обувь.

ДЖЕЙКОБ

Впервые я увидел мертвеца на дедушкиных похоронах.

После отпевания, когда священник вслух зачитал отрывки из Библии, хотя мой дед обычно не ходил в церковь и не считал себя набожным человеком. Чужие люди вставали и говорили о моем дедушке, называли Джозефом и рассказывали истории о тех сторонах его жизни, которые мне были в новинку: о его участии в войне в Корее, о его детстве в нищем Нижнем Ист-сайде, о том, как он в старших классах ухаживал за бабушкой на школьном балу и целовался с ней в укромном уголке. Все эти слова засели во мне, как шершни, я не мог избавиться от них, пока не увидел дедушку, которого знал и помнил, а не того самозванца, о котором гудела толпа.

Нельзя сказать, что мама захлебывалась слезами, хотя именно так ее и можно описать: слезы стали для нее настолько естественными, что было странно видеть ее щеки гладкими и сухими.

Следует заметить, что я не всегда понимаю язык тела. Это обычное явление для человека с синдромом Аспергера. Бессмысленно ожидать, что я при взгляде на маму пойму, что она чувствует, по одной вымученной улыбке, по тому, как она сгорбилась и обхватила себя руками, как бессмысленно ожидать от глухого, что он услышит речь. Поэтому не стоит обвинять меня в черствости, в том, что моя просьба открыть дедушкин гроб только еще больше огорчила маму.

Я всего лишь хотел посмотреть, является ли лежащее в гробу тело моим дедушкой, или оно превратилось в человека, которого знали все говорившие, или же стало чем-то совершенно иным. Я скептически отношусь к свету, туннелям и жизни после смерти, и открыть гроб казалось мне самым логичным способом подтвердить свои теории.

Вот что я узнал: дедушка не ангел и не привидение. Смерть — физическое состояние распада, изменение во всех атомах углерода, составляющих временное пристанище тела, а теперь имеющих возможность вернуться на самый элементарный уровень.

Не понимаю, чего страшатся люди, ведь это самый естественный кругооборот веществ на земле.

Тело в гробу выглядело как мой дедушка. Хотя, когда я коснулся морщинистой щеки, кожа на ощупь больше не напоминала кожу человека. Она была холодной, немного твердой, словно пудинг, который надолго оставили в холодильнике, так что он покрылся корочкой.

Я могу не понимать чувств, но я испытываю вину от этого непонимания. Поэтому когда я наконец припер маму к стенке — спустя несколько часов после того, как она с рыданиями убежала, увидев, как я тычу пальцем в Нечто-некогда-бывшее-щекой-моего-деда, — то попытался ей объяснить, что плакать не стоит.

— Это больше не дедушка, — сказал я. — Я проверил.

К моему удивлению, легче ей от этого не стало.

— Мне все равно его не хватает, — ответила она.

Чистая логика говорит: если существо в гробу по сути не тот человек, которого ты знал, тебе не может его не хватать. Потому что это не потеря, это изменение.

Мама тогда покачала головой.

— Мне не хватает его, Джейкоб. Мне грустно, потому что я больше никогда не услышу его голос. Больше не смогу с ним поговорить.

Это на самом деле не совсем правда. На старых видеозаписях, которые я люблю пересматривать, когда не спится по ночам, у нас записан дедушкин голос. Ей трудно принять не то, что она не сможет больше с ним поговорить, а то, что он ей больше никогда не сможет ответить.

Мама вздохнула.

— Когда-нибудь ты поймешь. Я надеюсь на это.

Я бы с радостью признался: да, я понял. Когда умирает человек, такое чувство, что у тебя выпал зуб. Ты можешь жевать, есть, у тебя во рту осталось много зубов, но языком ты постоянно трогаешь пустое место, где все еще немного побаливают нервы.


Я направляюсь на встречу с Джесс.

Опаздываю. Уже три ночи, уже фактически понедельник, а не воскресенье. Но в другое время мне не выбраться, мама не сводит с меня глаз. И хотя она станет утверждать, что я нарушил правило семьи, формально я его не нарушал. Я же сбежал не на место преступления. Место преступления в трехстах метрах от того места, куда я направляюсь.

В моем рюкзаке полно необходимых вещей; шины велосипеда шуршат по тротуару — я быстро кручу педали. На этот раз проще, чем идти пешком, тащить вес собственного тела да еще и вещи.

Прямо за двором того дома, куда переехала Джесс, растет небольшой жиденький лесок. А прямо за ним — шоссе 115. Упирается в мост, переброшенный над водоотводной трубой, через которую откачивают из леса воду во время весеннего половодья. Я заметил его в прошлый четверг, когда ехал на автобусе из школы к новому месту обитания Джесс.

У меня в памяти хранится много карт — от социальных алгоритмов (Человек хмурится —> Человек постоянно пытается перебить — > Человек отступает назад = Человек отчаянно пытается избежать этого разговора) до «решеток» относительности, как в интерактивной версии объемной карты мира. (Меня спрашивают: «Играешь в бейсбол? На какой позиции? С приветом?» — и весь класс громко смеется. Этот ученик — один из 6 миллиардов 792 миллионов людей, живущих на планете. Эта планета — одна из восьми в Солнечной системе, а Солнце — всего одна из двух миллиардов звезд во Млечном пути. Если так рассудить, то его комментарии теряют свою значимость.)

Мой разум также силен в географии и топографии, поэтому в любой момент я могу определить свое местонахождение (эта душевая кабинка находится на втором этаже в доме на Бердсай-лейн, 132, город Таунсенд, штат Вермонт, Соединенные Штаты Америки, Северная Америка, Западное полушарие, планета Земля). Поэтому к тому времени, когда я добрался в прошлый вторник до нового жилища Джесс, я на все сто процентов понимал, где он находится, — относительно тех мест, где я уже ранее бывал.

49